Квартиру нам отвели в белом одноэтажном флигеле, расположенном на правой стороне большого школьного двора, в нескольких шагах от главного здания. Квартира была большая: три просторные комнаты, рядом с ними маленькая, но очень уютная кухня и через небольшой коридор еще одна кухня, побольше, с высокой русской печью и чугунной плитой под ней.

Марья Афанасьевна вошла в эту просторную кухню, тронула пальцем чугунную плиту, на которой лежал слой пыли, и сказала отцу:

– А что я с этой кухней буду делать? Мне и той довольно.

– Не знаю, – сказал отец, – не знаю.

– Тато, – вдруг нашелся я, – а хочешь – я летом здесь жить буду?

– Живи, мне что – жалко? – И отец усмехнулся в густые черные усы.

– Да ты в своем уме, Мирон? – переполошилась тетка. – И не думай даже!

– А что? – спросил отец.

– Да он порох станет жечь на плите, весь дом взорвет!

– Не буду, тетя, верное слово – не буду! – взмолился я. – Нема у меня пороху. Поищите даже!

– Ну вот видишь, – сказал отец, – и порох у него вышел – зря боишься. Васька теперь большой. Куда ему эти цацки?

– Да, большой… – буркнула, сдаваясь, тетка. – Начнет тут один мастерить и ноги себе поотрывает…

– Не поотрывает! – весело сказал отец и, обращаясь ко мне, добавил: – Так давай, Василь, устраивайся!

Вместе с теткой они ушли распаковывать вещи, а я остался один в своей кухне.

Вот здорово.

Сюда я могу свободно, когда мне вздумается, приводить Петьку Маремуху и других хлопцев. Я подскочил к окну, щелкнул задвижкой и с силой открыл обе половины оконных рам, разорвав давным-давно наклеенные старыми жильцами длинные полоски газетной бумаги.

В нежилой воздух комнаты ворвался теплый ветер.

Я перегнулся и, стирая рубашкой пыль с подоконника, посмотрел вниз. Ничего! Хоть первый этаж, но высоко.

Пока отец и Марья Афанасьевна распаковывали вещи, я принялся наводить порядок в кухне.